Kuklačova Kaķu teātra izrāde Klauns un kaķi
Александр Добровинский: «Когда мне что-то запрещают, то я это делаю»

Александр Добровинский: «Когда мне что-то запрещают, то я это делаю»

«Александр Андреевич Добровинский – Адвокат, Коллекционер, Писатель, Радиоведущий, Публицист, Муж, Отец, Гольфист, Актер кино, Меценат и Путешественник, Гурман и Модник» – так описывает себя сам Александр Андреевич, в своем сборнике рассказов «Добровинcкая галерея». Полжизни он прожил за границей, собрал самую большую в мире частную коллекцию советского фарфора, создал лучшую адвокатскую коллегию, получил высший орден Итальянской Республики и владеет несколькими европейскими языками. Достоинства этого человека можно перечислять без остановки.

Он поделился с нами тем, как стал рижанином, почему не хочет жить в Европе, рассказал о своем сборнике рассказов, как он любит жизнь и животных и откуда у него такая любовь к искусству.

 

Джессика – маленькая хозяйка большого дома, или Как йоркширский терьер чуть не довел до развода

– Знаете, я с собаками связан лет с 14 и до 40, первая собака была бульдожка, – вспоминает Александр Андреевич. – Потом мне долго не хотелось собак, но мои дети решили, что желают завести домашнего любимца. Я пообещал, когда младшая дочка поступит в первый класс, то подарю собаку. А у меня в ту пору весь дом был заставлен фарфоровыми статуэтками (4 000 фигур). Ребенок пошел в школу, и ко мне пришла моя жена Марина со словами: «Они ждут». Но я был против. Я хозяин слова, слово дал – слово забрал: «Собаки не будет».

 

И началось страшное, жуткое нытье. Мне звонили всякие непонятные женщины, подруги моей жены и говорили, что так нельзя. А чем больше начинают ныть вокруг, тем меньше я на это реагирую. Они доныли до такой степени, что дело дошло до развода.

 

Моя жена долго думала, кто же в этой стране может повлиять на меня. Никого не нашла, потому что действительно повлиять сложно. Как-то она пришла и сказала: «Так мы разводимся из-за того, что ты отказываешься покупать собаку?» Марина уже нашла йоркширского терьера, у которого шерсть не лезет, волос человеческого образца, и сама по себе она маленькая. Жена предложила мне сходить к главному в России раввину, очень серьезному человеку. Меня это немного покоробило. Во-первых, это мой друг, которого я очень хорошо знаю. Во-вторых, результат операции был понятен. Ясно, на чью сторону он встанет, а мне было как-то неудобно перед женой. Но в результате я согласился, и мы пошли.

 

Я извинился перед раввином, что пришли по такой глупости, на что он ответил: «Не по глупости. Тысячу лет все ходят и задают вопросы. Хорошо, что вы пришли». Сначала он предоставил слово жене. Она описала ситуацию со своей стороны. Дальше я рассказал свою версию: «У меня собаки всю жизнь были. Я очень хорошо знаю, что это такое, и это довольно сложная история. Знаю, что я с ней буду гулять и ею заниматься. Дети поиграют два-три дня, и на этом все закончится. Кроме того, есть фарфор и привязанности в жизни. Я не хочу, чтобы живое существо входило в дом».

      

 

Дальше раввин объяснил, как устроена еврейская семья: «Семья устроена таким образом, что у мужа есть только один долг – содержать семью: детей, жену, дом, приносить деньги. Больше у него нет никаких обязанностей. Для этого он работает, ходит на войну, подвергает себя стрессу. А у женщины намного больше обязанностей: ей нужно содержать дом и семью, выглядеть привлекательной, надо, чтобы дети ждали отца, а дом должен быть таким, куда мужа тянуло бы. Поэтому всем в доме занимается жена, но у мужа есть право вето – если он не хочет этот шкаф, то его надо переставить.

 

Ты справляешься со своими обязанностями, но ты обещал детям, тут ничего не поделаешь. Поэтому я предлагаю тебе такую вещь. Ты сказал, что купишь собаку, а детей нельзя обманывать. Купи, но пусть она дома не живет. Дача есть? Есть. Горничная есть? Есть. Еще одна горничная есть? Есть. Пусть собака живет на даче, а дети в субботу, воскресенье, когда они свободны, будут приезжать на дачу».

Мы вышли как два счастливых человека, так как был найден ключ к успеху. Марина говорит: «Я поеду за щенком. Можно я его занесу домой на пять минут в сумке, чтобы его лапа не ступала на пол?» Я согласился. Когда я был дома, жена занесла сумку. А там сидело это создание. Думаю, весило оно граммов 500. Высунулся нос, я подошел – и все.

Через две недели я заказывал в Париже в Hermès для нее одежду и поводок. С тех пор мы неразлучны,  и любой чих Джессики воспринимается как катастрофа. Она маленькая хозяйка большого дома, которую все обожают.

   

Фото из личного архива Александра Добровинского

Джессика очень умная, ей не надо давать команд, она и так все понимает. Единственное, с ней наступает абсолютное коварство, когда приходит девушка, чтобы ее подстричь. Джессика залезает в такие дебри, где ее невозможно найти. А так она изумительная собака – врожденные воспитание и интеллигентность.

   

Фото из личного архива Александра Добровинского

По характеру она похожа на меня. У нее всегда хорошее настроение, она оптимист по жизни, не реагирует на невзгоды. Если идет дождь и она мокнет, то, конечно, скулит, но показывает, что дотерпит до дома, или забегает вперед и просится на руки.

   

Фото из личного архива Александра Добровинского

Я всегда говорю, что это единственное существо в моей жизни, которое не попросило у меня ни одного доллара, чем выгодно отличается от всех остальных окружающих меня людей.

Как и у многих собак, у нее есть четкое разделение на людей, которых она принимает, и нет. В основном если она видит, что человек со мной в хороших отношениях, то сразу все становится на свои места. А если это чужой человек, то происходит мелкое тявканье, и Джессика удивляется, что этого человека вообще пустили в дом, что с ним разговаривают.

      

Фото из личного архива Александра Добровинского

Время идет, и на даче растет другая собака.

Я недавно участвовал в проекте по защите собак и кошек, которых выбрасывают хозяева, и встретил еще одну свою собачью любовь. Я встретил совершенно потрясающего пса. Он ослеп, и хозяева его отдали в приют. Хорошо, что не усыпили. Когда мы впервые встретились, то не могли оторваться друг от друга. Он очень соскучился по человеческому теплу. Думаю, я его заберу.

 

Он в питомнике подружился с очаровательной таксой, которую тоже кто-то выбросил за ненадобностью. Та стала для него поводырем. Их выпускают во двор, чтобы они побегали, ведь он слепой и может наткнуться на стену. Однажды, когда это произошло, такса начала бегать с ним. И в ту секунду, когда он приближается к опасной зоне, например к стене, такса толкает его мордой и уводит оттуда. Я достраиваю дачу и, если в течение двух-трех месяцев их никто не возьмет, то я заберу.

   

Фото из личного архива Александра Добровинского

Московский рижанин

– Вы бывали в Риге? Расскажите, пожалуйста, что думаете о городе.

Я как-то три дня жил с одной рижанкой и с тех пор считаю себя рижанином. Первый раз я был в Риге, когда мне было 16 лет. Жил тогда в Юрмале. Там было очень мило. Все же границы были закрыты, а это был практически Запад. У меня мама – француженка, поэтому я спокойно путешествовал и потом рассказывал ребятам, сравнивал жизнь в разных странах.

Потом я вернулся туда уже после перестройки. Знаете, лет десять назад мне показалось, там безумно скучно. Я сидел в кафе, где были два официанта и один посетитель. Потом я вернулся летом, когда было поживее, больше туристов. Попал в Юрмалу на «Новую волну».

Рига очень красивый город, безусловно. С удовольствием езжу туда, потому что много друзей оттуда. Я всегда был близок к Риге

   

 

– Вы полжизни прожили во Франции, Люксембурге, Швейцарии, США. А сегодня хотели бы жить там?

– Сегодня я не хотел бы жить в Западной Европе нигде. Она очень сильно изменилась по сравнению с той, которую я застал. Тогда это была добрая, хорошая часть Земли со своими традициями и устоями. А сейчас все ушло в ту демократию, о которой мы все говорим и которая на первоначальном этапе несла хороший момент. Просто демократия начинает зашкаливать на определенном этапе и переворачивается в другую сторону. Те ее благие начинания, которые есть, уходят, а выигрывает все отрицательное.

Приведу пример из своего детства. В Париже я вырос в доме, в котором была булочная. Дочка  хозяина этого кафе, которое работает 200 лет, – моя ровесница. Мы с ней дружили с детства. Она до сих пор там же живет и там же управляет этой булочной. Естественно, когда я попадаю в Париж и обхожу свои любимые места, то захожу к ней.

Года два назад в кафе она спросила, чего я хочу. Я попросил чашку кофе и мое любимое шоколадное пирожное с пралине в середине – Tête de nègre («голова негра»). Его завез еще Наполеон во Францию. Она мне говорит: «Тс-с-с! Ты что? В законодательном порядке мы получили письмо с уведомлением, что это пирожное надо переименовать». Почему надо переименовывать пирожное, которому 200 лет? Я считаю, что это бред.

 

Сейчас на полном серьезе обсуждается смена цветов у шахмат в соответствующей федерации. Они будут розовые и голубые. Оттого, что черные ходят после белых, это их унижает.

В Западной Европе создалась такая атмосфера, когда победило меньшинство, которое насадило большинству людей новую идеологию, при которой говорить свое мнение стыдно, а теперь еще и опасно. А я всегда говорил то, что думаю. Я вырос свободным в Советском Союзе! Почему я должен быть заключенным в Европе? Я не хочу.

      

 

Я не хочу жить в странах, где адвокат обязан писать доносы на своих клиентов. Это же его клиент! Я не хочу жить в стране, где стесняюсь сказать свое мнение, что я против однополых браков. Поэтому я считаю, что последний оплот свободы в Европе – это Россия. Я живу здесь.

 

Адвокат – и профессия, и призвание

– Адвокат – самая престижная работа в мире. Почему ваш выбор пал на эту профессию?

– Дело заключается в том, что родители хотели сделать из меня биофизика или биохимика, на худой конец – гинеколога. Я закончил несколько классов математической школы, а потом меня отдали в биологическую, где я ненавидел биологию, химию и физику. Немного трудно с таким достоянием стать биохимиком или биофизиком.

Как я мог ослушаться родителей, когда вся семья была в науке, а какой-нибудь дядя, который зарабатывал большие деньги в Одессе и содержал всю семью из 80 человек, считался отщепенцем.

      

 

Я должен был подать документы на биофак МГУ. По дороге в университет я встретил своего приятеля, который ехал во ВГИК. Я предложил его проводить туда, а потом мы договорились, что он поедет со мной в МГУ. Он поступал во ВГИК по дикому блату.

В университете к нам вышла женщина с красивым бюстом, поздоровалась и забрала папку с документами у него и случайно у меня. Через какое-то время она вышла с бумажкой, где было написано время вступительных экзаменов. Я благополучно их сдал, а мой приятель провалил.

Когда, сдав четыре экзамена, я вернулся домой и дедушка спросил: «Ну что, Саша?» Я честно сказал: «Я студент». Он обрадовался и созвал всю большую семью на дачу.

 

Лето, огромный стол. Я сижу, как сейчас помню, в бархатном пиджаке. Мне страшно от всего. Я готовлю тронную речь, и в это время дедушка говорит: «Ну, Саша, покажи нам студенческий билет». У меня был приготовлен ход – в кармане лежал приказ ректора ВГИКа о моем зачислении на экономический факультет. Я достал из кармана бумажку, которую дедушка забрал. Там был текст: «Зачислить Александра Добровинского с 1 сентября 1972 года на экономический факультет ВГИКа. Ректор Ждан». Эти две строчки дедушка читал минут 40. Он все смотрел туда, смотрел. Потом снял очки, повернулся к бабушке и говорит: «Вероника, наверное, мы что-то не то сделали в жизни. Мой внук будет артистом».

 

Я начал объяснять, что это экономический факультет и что к артистам это не имеет никакого отношения. Хуже могло быть, только если бы я стал спортсменом – это совершеннейшая деградация в нашей семье. А следующая ступень – все, что связано с шоу-бизнесом. Я попытался что-то объяснить, но это был дохлый номер. Все начали галдеть, шутить, что я будущий Чаплин. Результат операции – мама встала и сказала: «Что я скажу твоему отцу, когда увижу его на небесах?» (Папа уже умер тогда). А я ответил: «Ты скажешь ему, что твой сын будет директором фирмы». В ответ мама сказала, что ей здесь делать нечего, и уехала раз и навсегда во Францию. Так больше и не возвращалась.

 

А я остался один в огромной московской квартире. Мама оставила мне в ту пору автомобиль «Жигули». У меня был студенческий билет, с которым я мог ходить в Дом кино и водить туда красивых девушек. У меня не было никакого желания ехать куда-либо от этого счастья. Мама присылала мне шмотки из Парижа и деньги – валюту, которую я здесь переводил в какие-то сертификаты, курил западные сигареты, был одет, как «сойти с ума».

Так прошло четыре года. После чего выяснилось, что во ВГИКе нет военной кафедры. И мне пришла вонючая, мерзкая повестка из военкомата, а также письмо в Chanel от мамы с предложением приехать к ней. Я, как гражданин, который никогда не нарушает правил, честно отправился в военкомат, где сидел какой-то дегенерат. Там вежливо с тобой разговаривают до присяги, после вежливость заканчивается.

– Александр Андреевич, вам повезло! – говорит он. (Про себя думаю: «Сейчас разберемся, кому тут повезло».) – Вас приписали в Краснознаменный Тихоокеанский флот.

– Что? – спрашиваю я.

– Вы будете моряком.

– Не пойдет, – отвечаю.

– То есть как не пойдет?

У мамы была теория, по которой тонут только те люди, которые умеют плавать. Она была права. Я, кстати, только недавно научился плавать, лет 10 назад. Меня мои дети научили. А остальные люди, которые не умеют плавать, заходят по ватерлинию. Я все детство заходил в море, брызгал себя под мышками, два раза окунался на корточках, и на этом мое плавание заканчивалось.

 

Военный мне говорит:

– Это фигня. С эсминца (Эскадренный миноносец – класс многоцелевых боевых быстроходных маневренных кораблей, предназначенных для борьбы с подводными лодками.Прим. ред.) сбросят, поплывешь как миленький.

Я представил ситуацию, когда меня, очкарика из ВГИКа, сбрасывают с какого-то непонятного слова (я до сих пор не знаю, что такое «эсминец»), и я в этом Тихом океане плыву. Такая перспектива мне не показалась самой интересной в моем будущем.

Мне было 20 лет, и в результате я взял мамино письмо и улетел в Париж. Там надо было что-то делать. Значит, я пошел выяснять, чем можно заняться. Мне сказали, что есть три варианта. Первый – самый главный, потолок: работа на государство. Во Франции это считалось самым престижным – «работать на принцессу», так у них называется. На кого-то работать мне всегда было сложно. Второй вариант – врач. С ним я уже в своей жизни разобрался: когда делают укол, я падаю в обморок. Остался третий вариант – адвокат.

Торговать я ничем никогда не мог. Мама всегда шутила, что если я начну торговать гробами, то люди перестанут умирать. Выбор был очень узкий. Так я стал адвокатом.

 

– Я знаю, вы вместе с Юлией Барановской создали проект, благодаря которому хотите изменить закон о браке. Почему вы решили это сделать?

– В мой кабинет каждый день приходят люди, у которых произошла какая-либо трагедия. Понимаете, никто не идет к адвокату от счастья. Например, пара жила вместе долгое время, не оформляя брака, и кто-то умер. Слушайте, смерть – это часть жизни, как говорят французы, и правы, кстати. Он или она остались у настоящего разбитого корыта, потому что человек, который прожил с любимым долгие годы, не имеет права абсолютно ни на что. Я считаю, это несправедливо.

Люди прожили 20-30 лет вместе и построили семью. Почему государство их игнорирует, не хочет замечать и считает людьми второго сорта? Почему печать в паспорте делает одних людей привилегированными, а других нет? Семья может быть закреплена, например, религиозным путем, но они не пошли регистрироваться по известным им причинам: не успели, не хотели, но они жили вместе. Почему эта колотушка в паспорте дает какие-то основания?

Юля была как пример. Я предложил внести такие изменения: люди, которые прожили вместе больше 25 месяцев, то есть два года, начиная с 25-го месяца, все, что они вместе зарабатывают, покупают, в случае расставания делят пополам.

 

Всегда на пороге открытия

– Теперь я хотела бы перейти к другому вашему занятию – писательству. У вас есть сборник рассказов «Добровинская галерея». Александр Андреевич, расскажите о нем.

– Сейчас уже выходит вторая книга – «Добровинская галерея. Зал № 2». Это сборник рассказов, говорят, смешных и забавных, но точно – позитивных и доставляющих удовольствие. Мне очень нравится, когда мне звонят и говорят: «Я провел (провела) с вами всю ночь, читал книгу, не мог заснуть». Это приятно. Четыре тиража за год было раскуплено. Сейчас выходит пятый.

Неожиданно получилось, что в России есть феноменальная востребованность в улыбке и юморе. Всем надоела политика, ерунда, которой насыщены телевизор или газеты. Я пишу то, что вижу, то, что происходит вокруг меня. 90% – это реальные истории. Могут быть изменены имена и какие-то детали. В сборнике описано все, что происходило со мной или  моими друзьями, клиентами. Каждый видит все через свою призму, а адвокаты видят все через свою клизму, и от этого все выглядит немножко забавно, но оно так.

Второй том выходит через два месяца. Говорят, что первый тираж уже распродан. Я сразу попросил, чтобы печатали в два раза больше.

Это большое удовольствие – видеть глаза людей, которые читают и смеются над твоими рассказами.

   

   

 

– У вас есть еще одно занятие – коллекционирование. Вы обладаете самой большой в мире частной коллекцией советского фарфора. Откуда такая любовь к искусству?

– Частично это передалось – я пятое поколение коллекционеров; частично это привито с детства, безусловно. Бабушки с дедушками собирали всякую всячину большими коллекциями, мама тоже что-то собирала. Не могу сказать, что дом был похож на лавку старьевщика, но близок к этому. Все свое детство я проспал под четырехметровой картиной – батальной голландской сценой XVII века. Эта картина рухнула один раз мне на голову, когда дома никого не было, а я девушку привел. С тех пор я ничего не собираю, кроме работ XX века. Это был такой приказ свыше.

   

 

Во время учебы делать мне было особо нечего, а я хорошо учился. Все вокруг кипело, всем всё продавали, меняли фарфор, картины. Я, естественно, это наблюдал дома. К нам приходили Утесов или великие коллекционеры – например, Шустер или Грек (Георгий Дионисович Костаки. – Прим. ред.) со своей потрясающей коллекцией авангарда.

После уроков у меня был ежедневный и традиционный обход всех антикварных магазинов Москвы. Я брал портфель и чесал с ним по Старому Арбату, на Сретенку или в Столешников переулок. Знали меня абсолютно все продавщицы. Я приходил туда и, если видел что-то интересное, откладывал эти вещи. За две копейки звонил приятелям родителей и говорил, что увидел приличную картину Айвазовского, которая стоит три тысячи рублей; дороговато, конечно, но очень хорошая картина. Маститые, серьезные дядьки приезжали, смотрели на это и, если им нравилось, покупали. Мне, мальчику 12-13 лет, давали 10-25 рублей. Такой ежедневный обход давал существенный заработок, на что я покупал себе какие-то вещи. В дальнейшем это стало если не профессией, то хобби, потому что всю эмиграцию я прожил за счет того, что мог купить вещь в одном магазине и перепродать в другом.

   

   

 

Что же касается моих предпочтений, то они сложились в XX веке. Я сделал два открытия в культурологии XX века, что редко кому удается, потому что в этом периоде уже все открыто. За что получил высший орден Итальянской Республики президента Италии.

Мое первое открытие – красные иконы, или агитлак.

Есть в России деревня Палех. До революции она славилась тем, что там писали иконы. В любой мало-мальски серьезной коллекции икон вы всегда найдете палехскую – это миниатюрное письмо, например, праздника святых. Потом пришла революция, рынок икон сузился. А русский художник, когда нет работы и, хотя даже когда она есть, пьет. Вот они и запили всей деревней.

Туда, на их счастье, приехал комиссар Каменский с девушкой. Случайно заснули на сеновале, а утром рядом с ними стояли художники и предлагали сделать их портрет. Они сказали, что богомазы и не знают, как жить. Ему пришла в голову гениальная идея – рисовать всё на революционный сюжет. Канонов не было – полная свобода. Это было в 1924 году. Они начали работать лучше, чем до революции, потому что раскрепостились.

Художники стали писать те же сюжеты, только на манер молодой советской республики. Вместо входа Христа в Иерусалим, они писали въезд Владимира Ильича Ленина в Петроград. Вместо жития святых – житие Троцкого или Зиновьева. Все, что делали, в большинстве шло на экспорт. Надо было показать, что пролетарий такого плана есть в советской России, он работает и принял революцию по-другому.

Все было хорошо до 1937 года. Тогда в «Правде» вышла большая статья «Насмешка над святым» – это был приговор. Там было написано: «Негоже псевдобогомазам писать самое святое, что у нас есть, – Ленина и Сталина – с тонкими ножками, с вытянутыми ликами и длинными перстами». За полгода их не стало.

      

 

Несколько лет назад, когда я впервые увидел такую вещь, я привез ее в Москву и пошел в музей, где мне сказали, что это всегда запрещали и вообще не нужно этого. Когда мне что-то запрещают, я это делаю. Я выяснил всю эту историю, собрал дивную коллекцию – 2 000 предметов. Потом ко мне совершенно случайно попал посол Италии, которого заинтересовала коллекция. В результате в Италии вышло первое издание огромной монографии, потом второе издание, следом – выставки в Венеции, Флоренции, Риме, Милане, затем во Франции, Израиле, Германии и постепенно в России.

Сделать открытие в культурологии XX века очень трудно, поэтому появление всего нового приводит в шок. Мне торжественно вручили орден Итальянской Республики – стелу.

Сейчас я на пороге второго открытия под названием «агиткость». Это агитационное изделие из кости. Никто и близко не знает, что это такое. Я думаю, теперь мне должны что-то дать французы, потому что это ар-деко – декоративное искусство 20-30-х годов.

      

 

– Новое вы привносите не только в культуру, но и в моду. Вы первый, кто начал так изысканно одеваться. Ваш стиль часто сравнивают со стилем Шерлока Холмса. Как вы к этому относитесь?

– Все может быть. Я отношусь к этому спокойно, потому что одеваюсь так, как комфортно мне. Но думаю, что скорее я Эркюль Пуаро.

 

– Знаю, у вас большая коллекция очков. Так сколько же?

– В кабинете – штук 40, дома еще 20-30. Есть сугубо летние очки, которые трудно надеть зимой, например морские. Я не могу сказать, что это коллекция. Я просто вижу очки и покупаю их, потому что мне они нравятся.

 

– А есть вещь, которой вы больше всего дорожите?

– У меня есть небольшая коллекция меморабилий – вещей, которые принадлежали известным людям. Они имеют какую-то ауру. Есть часы, принадлежавшие Эдуарду VIII – человеку, который из-за любви расстался с английским престолом. Его новая американская жена была фанаткой Cartier. Она заказала для него карманные часы с гравировкой: «Горе тому, кто пошел в неправильном направлении». И подарила их своему мужу за то, что тот отрекся от престола.

У меня есть личная барсетка Наполеона, личный подарок далай-ламы Сталину.

      

 

Блиц

– Ваше жизненное кредо?

– «Мы все ответственны только за наши слова и поступки».

На работе я всегда говорю и учу: «Нет другого результата, кроме победы, но и нет победы без результата».

– Что доставляет самое большое удовольствие?

– Женщины.

– Как предпочитаете отдыхать?

– Я отрицательно отношусь к пассивному отдыху, например к лежанию на пляже. Я люблю или туристический отдых, например хождение по музеям, или гольф, или другой спорт.

 

Реклама
www.ZOOnet.lv
Популярное
наверх!
Яндекс.Погода
Траст cocktail.lv Настоящий ПР cocktail.lv