Яков Рафальсон: «Если я побеждаю зрителя, то победу одерживает он»

Яков Рафальсон: «Если я побеждаю зрителя, то победу одерживает он»

Вопрос «Зачем мы здесь?» рано или поздно возникает в жизни каждого человека; он раскрывается и в философских трудах, и в разговорах младшеклассников, и в американских фильмах вроде «Догмы». Проходит тоненькой красной нитью через наше сознание, заставляя останавливаться и думать: а правда, зачем? Каждый человек дает ответ сам. Но всегда интересно узнать: что же вынес другой из своей жизни, неважно, короткой или длинной, насыщенной или нет.

Яков Абрамович Рафальсон, известный актер и хороший человек, с которым мы беседовали в отеле Metropole, тоже дает ответ на этот вопрос – для себя. А еще рассказывает о том, почему стихи нужно читать вслух, отчего многие современные режиссеры – шаманы и как общаться с необычным домашним питомцем.

Вы – наша легенда Русского театра. Сколько раз выходили на сцену? Вы не считали?

– Дело в том, что я выхожу на сцену чаще, чем играю в спектаклях. Но, конечно, прилично.

Помните ли вы свой первый выход на сцену? Что это был за спектакль и какие чувства вы тогда испытывали?

– Это была дипломная работа, которую я играл в Ярославском театре, – именно так я заканчивал театральное училище, – спектакль «Мадемуазель Нитуш». Если помните фильм, то, что играл Миронов в кино, играл я на дипломном спектакле – роль Флоридора, этакая оперетта.

Это было так давно! Несмотря на то что у нас в училище была своя сцена, нам дали сыграть десять или даже пятнадцать спектаклей в Волковском театре. И всякий раз собирался полный зал народа, поскольку зрителям было интересно посмотреть на молодых актеров. Узнать, что сделали педагоги с этими ребятами, у кого есть перспективы. Потому что нам педагоги сказали: «Никто из вас пока не артист. И может пройти лет пятнадцать, и тогда можно будет сказать, стали вы артистами или нет».

Потом, лет через десять, была пьеса «А зори здесь тихие», где действуют пять девочек и старшина. Так вот, в этой пьесе 16 немцев, и я был даже не в первой десятке, я был одиннадцатым.

Я говорю это к тому, что сейчас студенты заканчивают институты и сразу получают очень большие роли. А в наше время надо было пройти путь.

А как вы считаете, этот подход, когда вчерашние студенты получают большие роли, – он верен?

– Не хочу сказать, что тогда было хорошо, а сейчас плохо. Я знаю одно: актерская игра – огромный труд, и, помимо того, что тебе дал Бог, есть то, что ты сам из себя сделал, чтобы соответствовать тем работам, с которыми выходишь на сцену. Потому что я на месте зрителя, который видит людей, просто говорящих чужой текст, прочел бы пьесу, и те образы, которые продиктовало мне мое воображение, были бы мне дороже, чем то, что я увидел на сцене.

Счастье – это не цель, счастье – это путь. Почему я должен быть счастлив? Когда ты находишь свой путь и когда ты идешь честным путем (а честный путь – это профессионализм, не шаманство), то есть когда ты заслуженно получил эту роль...

Я не верю тем, кто говорит: «Я после спектакля час-два прихожу в себя», – таким людям надо лечиться. Каждую секунду, которую я нахожусь на сцене, я осознаю, где я, чувствую зал, вижу себя со стороны. Я понимаю, какой сейчас в зале сидит зритель. И если он подготовлен, паузу делаю не я, паузу делает он, а мое дело – услышать, сколько он может выдержать. Я же не идиот, чтобы мне было наплевать на зрителя.

Когда вы впервые начали чувствовать энергию зала, энергию людей, пришедших в театр, чтобы посмотреть некую историю и людей, ее играющих или, скорее, живущих в ней?

– Вначале это было на интуитивном уровне. Часто перед спектаклем я смотрю в зал и понимаю, что сейчас мне с этим залом придется вести борьбу. И если я побеждаю зрителя, то победу одерживает он.

Это магия театра.

– Самый благодарный зритель – это тот, который видит: то, что играют актеры, – это правда. Это не значит, что правда, как в жизни, нет.

Часто слышишь дифирамбы в чей-то адрес: «Он такой органичный!» А мне всегда смешно – если он не органичный, то об актерстве не может идти и речи. То же самое, что сказать о молнии, что она блестит. Если она не блестит, то это уже не молния. Но иногда ты видишь острые, неожиданные решения, и в этих острых решениях нигде не теряешь правды. И в этом мастерство актера – пройти по лезвию ножа. Зрителей интересует вопрос «Как?». И именно за это они платят деньги.

Не занимались ли вы режиссурой?

– Занимался, но, вы знаете, я не режиссер. Со стороны кажется, что это легче, и думаешь: «Лучше я это буду делать». Но когда встречаешься с настоящим режиссером... Готовясь к зрителю, мы делаем макет «планера». И если все узлы абсолютно точно приведены в состояние встречи со зрителем, с дыханием зрителя, то этот «планер» либо поднимется, либо так и останется стоять. Когда «планер» все-таки поднимается, ощущение просто потрясающее – и у зрителя, и у артистов.

Я противник понятия «муки творчества». Если это муки, не надо этим делом заниматься, потому что они переходят в зрительный зал. А зачем? Мандельштам говорил: «Даже если бы я перетаскивал лошадей на спине, я бы никогда не мог назваться трудящимся. Потому что я получаю удовольствие от этого процесса. И для меня важнее не бублик, а дырка от бублика. Бублик съедят, а дырка останется». Поэтому, если режиссер делает так, что это муки, хочется сказать этому режиссеру, чтобы занялся какой-то другой профессией.

Вы лауреат многих премий. Что для вас слава и гнались ли вы когда-нибудь за ней?

– Я никогда этим не занимался и не понимал этого. Если тот, кто меня не знал, спрашивал, кем я работаю, я отвечал, что инженер или еще кто-нибудь. Артисту, которого не знают, не надо говорить, что он артист. Эта профессия основана на публичности, но я считаю, что артист, идущий по улице, не должен быть заметным. Никогда не видел мхатовских корифеев в обычной жизни. А сейчас какой-нибудь Пупкин сыграл в 20 сериях, и его знает вся страна. Ну смешно! Луспекаев сыграл одну роль в «Белом солнце пустыни», а его знает уже не первое поколение зрителей.

Что, по-вашему, самое главное в актерской профессии?

– Сложный вопрос. Мне всегда казалось, что актер, выходящий на сцену, должен быть образованным человеком. Не только воспитанным – это само собой, а образованным. Должен быть начитанным, знать литературу. Как-то у Бабеля спросили, сколько нужно книг прочесть за свою жизнь? Он сказал: пятьдесят. У него спросили: какие именно? А он ответил: для этого надо прочесть тысяч тридцать.

Здесь работает закон айсберга, когда то, что под водой, гораздо больше того, что над водой. Для меня высшее проявление актерского мастерства – это Смоктуновский. Был, есть и будет. Это гений, который играл против всех правил. Я не знаю, как он это делал, но оторваться от него было невозможно. Это космос.

А самое сложное – что?

– На каждом этапе жизни это что-то новое. Сейчас я пытаюсь держать себя в форме, чтобы никто не знал, что я чего-то не могу.

Когда совсем молодым артистом я пришел в Воронежский театр, репетировали пьесу Чехова «Иванов». Мне дали во втором составе играть Боркина. Однажды основной исполнитель заболел, режиссер предложил мне в первом моем выходе сделать фляк и этим привлечь к себе внимание персонажей. Я подумал, что сыграть Боркина мне, молодому артисту, будет сложно, но фляк сделаю. Я тренировался, падал, ушибался.

Когда через 10–15 дней режиссер вызвал меня на площадку, я выскочил на сцену, сделал фляк, и все остолбенели. Уже даже режиссер забыл, что требовал этого от меня. Это была победа над собой.

Бабель однажды на своем портрете написал: «В борьбе с этим человеком проходит вся моя жизнь».

Я очень люблю зрителя, очень ценю тех, кто сегодня пришел, – ведь в следующий раз он уже не придет. И если сегодня не будет спектакля, он уйдет обворованным. Может, он увидит другой спектакль, но этого он уже не получит. Так меня учили, и так я живу.

Как вы считаете, вы выполнили свое предназначение в жизни?

– Когда говоришь «выполнил», можно уходить. Но если я, в своем возрасте, вижу то, что происходит со зрителем в зале во время спектаклей, я могу сказать, что я счастлив и своим делом занимаюсь не зря. Бог дал мне определенную планку, и я не вправе эту планку опускать ниже.

Никто не может гарантировать успех каждого спектакля, но создатели спектакля должны идти честным путем, а не заниматься всяким шаманством.

Что вы понимаете под шаманством?

– Шаманство – это не профессия. Вот, к примеру. Один режиссер ставил спектакль «С любимыми не расставайтесь» Александра Володина. Мне предложили сыграть судью, который делает все, чтобы не разводились люди. Режиссер сказал: «Действие будет происходить на вокзале, а не в суде». Я спросил: «Как я могу на вокзале ни с того ни с сего подойти к людям и сказать им «не расходитесь»? Они ж мне по физиономии могут звездануть». Он мне ответил: «А вы – Бог». И тогда я спросил: «А они (мои партнеры) в курсе?» «Я им скажу», – ответил мне режиссер. Вот это и есть шаманство, а не профессия.

И сейчас что делает современная режиссура: они меняют место действия пьесы. Например, в пьесе Лермонтова «Маскарад» действие могут перенести в баню. Это легкий путь – поразить зрителя не сутью, а внешним эффектом.

В пьесе «Комедиант господина» вы играли Людовика XIV. Как вы сами относитесь к этому персонажу?

– Я могу одно сказать: есть абсолютизм просвещенный, и есть абсолютизм бескультурный. Я бы с удовольствием подчинялся такому лидеру, который заслужил право быть лидером. Я ему пол помою дома, пусть бы он за это время сделал пьесу. А если это режиссер, который мне говорит: «Вы же ПЕСТЕРНАКА не читали», – я ему отвечаю: «Я и МЕНДЕЛЬШТАМА не читал». Есть разный подход.

Что касается Людовика... Когда он обращается к Мольеру: «Вы будете стелить мне постель», – он понятия не имеет, что это унижение. Это высшее доверие самодержца.

Кто ваши учителя и кумиры, кроме Смоктуновского, о котором тут уже говорилось?

– Ну, с благоговением смотрю на Луспекаева. А помимо актеров, это мой друг, который живет тут, в Риге, маэстро Раймонд Паулс. Он играет каждый день, и с теми нагрузками, с какими он справляется в своем возрасте, может справиться только вол.

Сейчас вы играете на латышском языке, а когда-то знали только два слова. Как вы выучили язык?

– Не могу сказать, что я его хорошо знаю, – я приехал сюда в 1991 году. И то, что я выучил этот язык, – это победа над самим собой, над собственной ленью. Я сейчас езжу с еще одним спектаклем, помимо Национального театра. Мы возим спектакли по всей Латвии, и я очень рад, что смог одержать победу над ленью. Я не верю, когда говорят, что нас заставляют учить латышский язык, этим просто защищают собственную лень. Не учишь – не учи, только не надо придумывать оправдания. Язык не может быть врагом.

Приезжая на Запад, я вижу, что даже какие-нибудь торговцы на улице знают несколько языков. А мы, живя в Советском Союзе, считались интеллигентами, если знали один иностранный, да и то плохо. Но в советское время нас так учили, потому что иностранные языки были не нужны. Без сына, приезжая за границу, мы бы пропали – ему безразлично, на каком говорить: латышский, английский.

Тяжело было учить роли на латышском?

– Мой музыкальный слух оставляет желать лучшего...

Но Паулс ведь писал для вас песни.

– Писал, но из хорошего отношения ко мне как к актеру. А в плане вокальных данных у меня – макулатурное сопрано.

Мы живем во времена планшетов, Интернета и смартфонов. Насколько, по-вашему, театр нужен современному обществу?

– Хороший театр нужен всегда, а плохой никогда не нужен. Зритель голосует ногами, и у нас сейчас, слава богу, зал всегда битком забит.

Как вы считаете, Русская драма держит уровень европейского и российского театра?

– Это зависит от спектакля. При тоталитарном режиме были классные театры. Мне повезло, у меня были удивительные режиссеры: Роман Козак (который уже, к сожалению, ушел из жизни) – я сыграл у него большие роли в семи спектаклях. Один из самых моих любимых был спектакль «Пляска смерти» – это было явление. Мы в Москве играли, присутствовала вся театральная общественность, яблоку упасть негде было. И 25 минут нас не отпускали после окончания спектакля.

Мне посчастливилось работать с Геннадием Тростянецким – блистательный режиссер! С итальянцем Паоло Ланди. Я два раза ездил преподавать актерское мастерство в Рим в Академию искусств, и в этом году я был в жюри международного театрального конкурса в Риме.

У меня была замечательный педагог в Ярославле Элеонора Николаевна Волгина. У нее были в Риге концерты, она превосходный чтец. Она не преподавала в училище, я просто каждый день приходил к ней домой заниматься, и это давало больше, чем все обучение в театральном училище. Там я узнал литературу – я ведь тоже больше чтец, а не драматический актер. У меня есть вечера, куда меня приглашают, где я читаю русскую прозу и поэзию. Когда-то это было людям интересно. Сейчас нет уже тех чтецов, которые когда-то были. Ну, актеры читают, замечательно читают. Юрский, например.

Знаете, проза и стихи – это так же, как ноты. Они должны звучать, тогда вы узнаете об авторе, раскроете какую-то его тайну. Как говорила Цветаева, «все искусство держится только на «ах», «ох» и «эх». Если это происходит, тогда это вопрос искусства. Этот восторг, когда вы можете подписаться под тем, что написал поэт или писатель, «это я», – только он первым совершил этот путь, а вы – вторым. Но, не свершив путь этот, вы все равно его не узнаете. Если держать автора на некоем пьедестале, его не узнать. И если вы прошли этот путь и устали, эта усталость не опустошительная, делающая честь и читателю, и мне.

Не могли бы вы поделиться с нами одним из своих любимых стихотворений?

– Я хотел бы прочесть для вас стихотворение Бориса Пастернака:

Здесь прошелся загадки таинственный ноготь.
– Поздно, высплюсь, чем свет перечту и пойму.
А пока не разбудят, любимую трогать
Так, как мне, не дано никому. 

Как я трогал тебя! Даже губ моих медью
Трогал так, как трагедией трогают зал.
Поцелуй был как лето. Он медлил и медлил,
Лишь потом разражалась гроза. 

Пил, как птицы. Тянул до потери сознанья.
Звезды долго горлом текут в пищевод,
Соловьи же заводят глаза с содроганьем,
Осушая по капле ночной небосвод.

 

 

Есть ли какая-то роль, которую вы больше всего запомнили и которую сыграли не на сто, а на тысячу процентов?

– Не знаю в процентном отношении, но запомнился спектакль «Пляска смерти». У меня есть две записи этого спектакля. Одна с телевидения, сделанная без зрителей, – это все равно, что любить без объекта любви. А вторую запись сделал друг Лилиты Озолини на сдаче. Качество не ахти, но энергетика…

Есть ли какая-то роль, которую вы хотели бы сыграть, но не сыграли?

– Вы знаете, какая штука. Профессия актера настолько зависима, что строить всякие планы – это от лукавого. Мои планы всегда связаны с хорошей режиссурой. И вот, если режиссер, как было с Ромой Козаком, предлагает, то я понимаю, что в этой пьесе что-то есть. Когда он первый раз принес «Пляску смерти» Стриндберга, я подумал: кто это будет смотреть? Но то, что он сделал, – блеск! Оформлял спектакль А. Фрейбергс – гениальный сценограф, мы играли пьесу в воде в резиновых сапогах.

Помню, как мы играли в Саратове. На поклоне мы прыгаем в воду. И вдруг я вижу: из зала идет девушка в белом платье, на высоких каблуках. Проходит, не обращая внимания на воду, подходит ко мне, вручает букет цветов, возвращается тоже по воде.

Поговорим о животных. Мне сказали, что у вас ящерица!

– У меня игуана. Это сыну подарил его друг, который уезжал учиться в Лондон, и отказаться было нельзя. Сейчас сын уже взрослый и живет отдельно от нас, а этот подарок он оставил нам. Конечно, мы к нему привыкли, для нас он красив. Зовут игуану Вася, он живет в террариуме в моем кабинете. Очень важно, что он молчаливый, но мы знаем, как с ним обращаться, и заботы о нем стали для нас приятными.

Как игуана взаимодействует с человеком?

– Она знает, где ее территория, и кивает головой, чтобы ты ушел. Вообще, это дорогое удовольствие – мы купили лампу, которая обогревает террариум. Вася что-то соображает – например, может подолгу сидеть и смотреть в окно. У нас девятый этаж, панорама в окне большая: голуби, чайки – и вот он следит за ними. Встает рано, часов в пять утра, но и ложится спать тоже рано – часов в шесть или в полседьмого.

Вообще, он мудрый, потому что всегда молчит. Если мы с супругой разговариваем, он понимает, когда речь идет о нем. Террариум у него открыт, так что, он не только там сидит, но и выходит, может даже по полу прогуляться.

Сколько ему лет и сколько вообще живут игуаны?

– Не знаю. У нас он уже лет семь, а живут они, по-моему, лет двадцать пять.

Чем кормите?

– Салат, капуста, даже мандарины.

Какой он на ощупь?

– По ощущению что-то очень древнее, будто ящер.

У вас, кроме него, когда-нибудь животные были?

– Нет. Когда маленький был, хотелось животных, но собаку мы не можем себе позволить, потому что нет времени с ней гулять. А ведь если ты берешь живое существо, ты несешь за него ответственность.

       

С Васей никаких экстремальных происшествий не было?

– Когда он был маленький, то исчез. Супруга и сын чуть не плакали, а он был такой маленький, что мог просто потеряться. Но через три-четыре дня сам вышел, потому что проголодался. А сейчас он в длину уже около метра и так просто куда-то не залезет.

Маленький экспресс-опрос, не имеющий отношения к театру. Ваши любимые места в Риге?

– Старая Рига. Начало улицы Миера, район Рупниецибас. Я ее так люблю! Для меня Рига – это квартира, в которой живут очень добрые люди, и я очень хочу, чтобы в этой квартире всегда были мир и согласие. Неправду говорят, что в споре рождается истина. Никогда она в споре не рождалась. Истина рождается только в согласии. И если это внутреннее согласие тут будет, то будет и мир.

Бывают ли у вас выходные и чем вы занимаетесь в свободное время?

– Читаю, гуляю. Я восторгаюсь отдыхом – его так мало! Я практически не знаю, что такое выходные.

Вы нашли свои пятьдесят книг?

– Я нашел больше. У меня очень хорошая библиотека, которую я собрал сам. Тогда, когда в советское время, книга стоила мою зарплату. За Пастернака я мог отдать всю зарплату и был счастлив. И сейчас я чувствую вину за то, что многие авторы, которых я читал под подушкой, лежат в магазине, а их не покупают, а покупают детективы в блестящих обложках.

Каков ваш жизненный девиз?

– Я живу без девиза, но мне нравится быть в гармонии с самим собой.


 

Реклама
www.ZOOnet.lv
Популярное
наверх!
Яндекс.Погода
Траст cocktail.lv Настоящий ПР cocktail.lv