Kuklačova Kaķu teātra izrāde Klauns un kaķi
На деревню, к дедушке

На деревню, к дедушке

Все дети умеют довести своих взрослых до белого каления.  И у каждого взрослого есть самая действенная угроза  наказания ребёнка, то, что заставляет даже самого отъявленного неслуха притихнуть как минимум на ближайшие полчаса. Для меня эта угроза звучала так:

- Будешь так плохо себя вести – мы летом не поедем в деревню.

Примерно такими же словами я через годы пыталась  приструнить своих дочек : « Если будете так себя вести, то летом мы не поедем на дачу».

Какое счастье это было – приехать в деревню! Моя семья – люди сугубо городские, и никаких родственников в деревне у нас не было по определению.  Мама из семьи военного моряка, папа из обычной рижской коммуналки, в которой жили, правда, только родственники, эта та квартира, в которой заветный чердак, помните?

Я очень болела в детстве. Сильнейшие бронхиты не позволяли отдать меня в садик, и со мной сидела бабушка. А мама работала в банке. В Государственном банке. Тогда это был единственный банк в стране, и мама весь свой рабочий день пересчитывала наличные деньги в кассе пересчёта. Какие неисчислимые суммы прошли через её руки, страшно представить. Однажды мама, которая вечно была на больничном из-за моих болячек, пожаловалась подруге, что врачи рекомендуют отвезти меня на лето на юг, но  это не представляется возможным по многим причинам. Мамину подругу звали Ира, и её родители жили в латгальской глухомани. Ну, как родители – приёмные.  Они поженились уже будучи немолодыми людьми, у каждого их них были свои взрослые дети, и они решили, что для создания нормальной семьи нужен общий ребёнок и удочерили из детдома  Иру, которая тогда была подростком. И вот туда, к этим совершенно незнакомым людям и повезли меня родители одним прекрасным летом. Было мне лет пять. Я очень хорошо помню дедушку Макара. У них была большая изба, очень крепкий сруб из двух половин, в одной из которых жила вдова дедушкиного сына, погибшего на войне, тётка Макрина, с дочкой Оксанкой. Ксанке было лет 16, и она очень много со мной возилась в то первое лето. Во второй половине жили дедушка Макар и бабушка Клава, его жена. Ира, их приёмная дочь, которая и привезла нас туда, после окончания техникума жила самостоятельно, но к приёмным родителям приезжала часто.

  

Путешествие в деревню в  середине 60-х годов было сродни межпланетному.  Брали с собой всё – почему-то даже посуду, не говоря уже о постельном белье, полотенцах, одежде на все случаи жизни, мои игрушки и книжки. Несколько чемоданов, баулов и непременная авоська, куда запихнуто то, что схвачено в последний момент.   Машины у нас не было, ехали на поезде  Рига-Даугавпилс, который отходил в какую-то чудовищную рань, часов около семи утра.  Грузились в общий вагон и четыре часа, останавливаясь на всех станциях и полустанках, поезд тащился до Ливаны. Там мы выгружались и перетаскивали вещи на автовокзал, благо не очень далеко от железнодорожной станции. Автобус в наши края ходил три раза в день, всякий раз безбожно опаздывая почему-то. А то и вовсе не ходил – сломался или водитель запил, тогда мы искали попутку. Автобус ехал сначала по шоссе, потом сворачивал на грунтовку. Изнемогая от жары и пыли, мучаясь жаждой, мы тряслись около часа, пока наконец, не выгружались у вожделенной дорожки к нашему хутору.

 Помимо дедушки Макара, его жены и невестки, на хуторе жил младший его сын, жил отдельным домом, со своей женой. Никита и  Килина, я всегда их так называла с самых малых лет, не используя приставки дядя и тётя, были бездетными, и любили меня беззаветно, как свою родную кровиночку. Самое вкусное парное молоко с пенкой прямо в кружку из-под коровы, ещё тёплое, самая лучшая горбушка домашнего,  из печи, хлеба, только что отцеженный из сот летний свежий мёд в щербатой тарелке – было моим. Первую морковку,  сладкую и сочную, выдернутую прямо с грядки, обтёртую от глинистой земли о грязные рабочие штаны, со словами: «Кушай, полезно»,  я уплетала за обе щёки,  про себя хихикая над растерянной бабулей, которая обычно требовала вымыть руки перед едой, а морковку с рынка мыла, вытирала насухо, а потом  скребла ножом и снова мыла.

 

Третий дом на хуторе принадлежал  племяннику дедушки Макара, дяде Феде, высокому и худому как жердь,  и его чудесной,  маленького росточка, румяной и пухленькой  жене тёте Насте. У них было трое детей – Фрося, старшая, она уже закончила школу и работала в колхозе, а через несколько лет уехала из деревни в город, да не в Ригу, а в самую Москву, точнее в Конаково, и устроилась там работать на посудную фабрику,  сманив через некоторое время и Оксанку,  внучку деда Макара, когда та закончила школу. Помимо Фроси у дяди Феди и тёти Насти было двое сыновей – Петя, который был по моим меркам совсем взрослый, ибо старше на четыре года, и Ваня, младше брата на два года. С Ваней мы иногда играли, пока были совсем маленькими, но я была девчонка, городская, а он тянулся к брату, который помогал уже отцу по хозяйству. Но никакое одиночество меня не пугало, никакие друзья мне были не нужны, вокруг было столько всего нового и интересного, что я не успевала за день везде побывать и всё переделать. Я бегала босиком в одних трусах и панамке с раннего утра до позднего вечера,  нужно было успеть сходить на колодец и принести воды в маленьком ведёрке,  чтобы полить цветы в палисаднике, поворошить или пограбить сено маленькими грабельками, специально для меня любовно выструганными  Никитой,  покататься до речки или в лес за берёзовыми ветками для веников на телеге, в которую запрягали смирную рыжую лошадку Ингу,  насыпать курам хлебных крошек, налить молока коту, покормить печеньем огромного   свирепого пса Каштана, который на поверку был добрейшей души человеком . Полуволк, он сидел на цепи возле сарая, куда на ночь запирали овец.  Надо сказать, что бабуля моя, именно с ней я жила в деревне,  его очень боялась, а собаки всегда это чувствуют. Стоило ей появиться на тропинке, которая вела мимо сарая к колодцу, как он вскакивал, грозно щерился, топорщил шерсть на загривке, порыкивал, и бабуля всегда старалась проскочить мимо как можно быстрее. Меня всегда удивляло, что она принимает всё это всерьёз, потому что я отлично видела, как Каштан при этом улыбается во всю свою страшенную пасть, и в голосе его не было ни малейшей угрозы.  Я  быстро научилась прятаться в его будке, когда бабуля звала меня обедать. Какой обед – мой живот был полон свежими огурцами, мёдом и парным молоком, которое каждая из четырёх хозяек на хуторе щедро наливала мне в кружку.

 

Надо ли говорить, что через некоторое время все эти три летних месяца из года в год проводимые в деревне, сделали своё дело, и я перестала болеть.

И, когда пришло время моих детей, мы сначала стали снимать дачу, а потом и купили. Мои  болеющие городские дети  стали бегать босиком, пить молоко, которое я покупала у молочника (и волшебным образом исчезла аллергия на молочные продукты, которая была у младшей дочери), купаться в море, ходить с дедом на рыбалку, со мной по грибы. Мы даже жили без телевизора, и очень даже неплохо, кстати.

К чему я всё это вспомнила… Мои натюрморты большей частью сняты в таком деревенско-дачном стиле с использованием старых, или как сейчас модно говорить, винтажных вещей, которые я покупаю по базарам и барахолкам. Наверное, это дань памяти …

Уже много лет стоит заброшенной деревня моего детства. Несколько лет назад мы с мужем туда заехали. Господи, как я плакала…

 

Реклама
www.ZOOnet.lv
Популярное
наверх!
Яндекс.Погода
Траст cocktail.lv Настоящий ПР cocktail.lv